Наталья Михайловна ПЕТРУХИНА

Наталья Михайловна ПЕТРУХИНА

 к.ф.н., доцент, заведующий кафедрой

Узбекский государственный университет мировых языков

 ПРИЕМЫ СОЗДАНИЯ  ПОЛИОБРАЗА «ЮРОДИВОГО» В РАССКАЗЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ПОЛЗУНКОВ»

Мақолада  Ф.М.Достоевский ижодининг “Позунков” ҳикояси асосида полиобразлар тизимидаги ва “телбалик онги” културологемасида намоён бўлувчи, психотипда бир неча қирраларда интеграциялашган – ҳазил, масхарабозлик ва тоза телбаликнинг  карнавал анъаналарнинг ўзига хослиги  кўриб чиқилади. Шундай қилиб, ҳикояда “кичик одам” типининг янги белгилари асосий психологик характеристика билан намоён бўлади.

В статье рассматривается специфика карнавальной традиции в творчестве Ф.М.Достоевского на примере рассказа «Позунков», которая проявляется в культурологеме  «юродствующее сознание» и в системе полиобразов, интегрирующих в едином психотипе несколько черт – шутовство, масочность  и  чистое  юродство.  Таким образом в рассказе представляется новая эмблематика типа «маленького человека» с ключевыми психологическими характеристиками.

The article deals with the specificity of the carnival tradition in works of F.M Dostoevsky on the example of “Creepers” story, which appears in culturologema “foolishness of consciousness” and poly character  system, integrating in a single psychotype of several features such as clowning, mask and pure foolishness. Thus, the story shows new emblematic of the “little man” with the key psychological characteristics.

Калит сўзлар: карнавал анъаналар, психотип, культурологема, ўйин, масочлик, масхарабозлик, тажниз.

Ключевые слова:  карнавальная традиция, психотип, культурологема, игра, масочность, фиглярство, каламбурность.

Keywords: carnival tradition, psychotype, culturologema, game, mask, antics, punning.

Феномен творчества Ф.М. Достоевского, чьи произведения сегодня переведены практически на все языки мира, обуславливает необходимость выработки новых методов и приемов в постижении его наследия. Одна из сложных проблем, которая требует осмысления  в противоречивом историко-литературном процессе ХХ века, – это проблема комического, которая приобретает  особый статус в контексте  универсального способа постижения мира и человека. Критики отмечают, что оно «актуализирует отношения между мышлением и действительностью»[4, 46]. В русской литературной традиции, комическое тесным образом связано с «карнавальной» традицией. «Карнавализация» комического в русской литературе ХХ века, несомненно, имеет в качестве претекста русскую классическую традицию, и в первую очередь века ХIХ. Доминантными принято считать традиционные модели «комического» Н. Гоголя, А. Чехова, М. Салтыкова-Щедрина. Функциональная роль «комической» традиции Достоевского занимает в этом ряду особое место, поскольку в первую очередь связана она с поликультурными составляющими. В творчестве Достоевского «карнавальная» традиция наиболее открыто проявлена в использовании культурологемы «юродство» или «юродствующее сознание», что наиболее акцентированно проявляется в образной системе «юродивый/шут/святой». Доминантно, на наш взгляд, реализована форма юродства, основанная на идее о том, что «юродство – форма кризиса духа и вечного стояния на пороге смерти заживо»[5, 247].

Практически в каждом из образов Достоевского присутствует определённая константа этой самой кризисной «надломленности», что позволяет говорить о реализованнности «юродствующего сознания» практически в любом психотипе писателя. По мнению критики, «юродство может свидетельствовать о трагической разломленности жизни на неадекватные сферы слова и идеи: озабоченность Мышкина мыслевыражением определяет неполноту его личного юродства, в принципе неспособного завершить героя и оставляющего его на стадии «идиота» (отсюда, в частности, все следствия трагической вины героя Достоевского). От самоуничижительных жестов Макара Девушкина и Фомы Опискина до эстета-юродивого Ставрогина и позерского юродства Федора Павловича Карамазова, от маргиналов церковной Ограды («блаженная» – юродивая Лизавета; изуверско-фанатическое юродство отца Ферапонта) до патологического лжеюродства Смердякова – таковы воплощения «основного героя» Достоевского. В творчестве Достоевского юродство реализовано в основном в двух аспектах как структура литературного текста и проявлена она в этом случае в разветвлённой системе персонажей-юродивых, и более концептуально актуализировано юродство как явление психологическое, выражающееся в поведении, жесте, слове с выходом на нравственно-этическую идею «катарсичности» и «греховности» человеческого мира.

В творчестве Достоевского наиболее ярко это проявлено в системе, так сказать, «синтетических» образов юродивых, точнее, полиобразов, интегрирующих в одном психотипе несколько черт – шутовство, с акцентацией на высмеивании и пародировании; масочность, с превалированием оттенков игрового преображения и скрыванием за «маской» истины; и чистого юродивого, с доминированием страдальческой «катарсичности» как формы приближенности к Богу и Высшему смыслу с актуализацией смысла «пророчествование». Автор первой монографии о юродивых иерей Иоанн Ковалевский, определяя психологические и нравственные координаты «житийных» прославленных юродивых, делает особый акцент на поведенческих стереотипах и выделяет несколько черт, характерных для «психотипов» юродивого: уход из мира, выраженный в отказе от официальной культуры и от всех благ, предоставляемых миром; отказ «при полном внутреннем самосознании, – от самого главного отличия человека в ряду земных существ – от обычного употребления разума»[2, 284]; обязанность и долг обличать сильных мира сего.

На наш взгляд, такая поликультурная и полипсихологическая содержательность отличает психотип «юродивого» в рассказе Ф.М. Достоевского «Ползунков», для которого характерно соблюдение практически всех основных координат «карнавального» пространства – игра, масочность, фиглярство, каламбурность, чёткая оппозиция «герой «шут» – публика» и даже сценичность формально развёрнута в сцене «представления», которое даёт герой противопоставленной ему публике. Достоевский логично разворачивает и ещё одну функцию «карнавального юродства» (сосуществующего с критериями «юродства святого») – подчёркнутое одиночество героя/шута/юродивого, становящегося «катарсическом» и «искупающим» посреди толпы. Достоевский создаёт очень специфичный образ шута не «из профессии», уравнивая при этом с первой секунды в его психотипе уровни «комического» и «трагического»: «Я начал всматриваться в этого человека. Даже в наружности его было что-то такое особенное, что невольно заставляло вдруг, как бы вы рассеяны ни были, пристально приковаться к нему взглядом и тотчас же разразиться самым неумолкаемым смехом. Так и случилось со мною. Нужно заметить, что глазки этого маленького господина были так подвижны – или, наконец, что он сам, весь, до того поддавался магнетизму всякого взгляда, на него устремленного, что почти инстинктом угадывал, что его наблюдают, тотчас же оборачивался к своему наблюдателю и с беспокойством анализировал взгляд его. От вечной подвижности, поворотливости он решительно походил на жируэтку. Странное дело! Он как будто боялся насмешки, тогда как почти добывал тем хлеб, что был всесветным шутом и с покорностию подставлял свою голову под все щелчки, в нравственном смысле и даже в физическом, смотря по тому, в какой находился компании»[1, 34].

Достоевский, со свойственной ему тягой к созданию полисемичных образов, целенаправленно подчёркивает в Ползункове особую «игровую» характеристику. Масочность, подчёркнутая Достоевским в образе Ползункова, одновременно выдаёт в нём и шута, и юродивого, и «маленького человека» со свойственной ему «самоуничиженностью»: «Я предположить не мог, чтоб на таком маленьком пространстве, как сморщенное, угловатое лицо этого человечка, могло поместиться в одно и то же время столько разнородных гримас, столько странных разнохарактерных ощущений, столько самых убийственных впечатлений. Чего-чего тут не было! – и стыд-то, и ложная наглость, и досада с внезапной краской в лице, и гнев, и робость за неудачу, и просьба о прощении, что смел утруждать, и сознание собственного достоинства, и полнейшее сознание собственного ничтожества, – все это, как молнии, проходило по лицу его»[1, 35] .

Так в интерпретации «юродивого» в творчестве Достоевского появляется абсолютно новая эмблематика типа «маленького человека» с ключевыми психологическими характеристиками: противопоставленность миру богатых и сильных, вечное самоуничижение и страдание от осознания своей «маленькости» социальной и «мелкости» духовной. В отличие от большинства подобных образов «маленького человека» в классической литературе Достоевский наделяет своего способностью к великому страданию и даже самобичеванию, рождаемых от полного разумения своей «шутовской» роли в обществе сильных. Именно эта способность к духовному страданию, на наш взгляд, восходит к основе образа «святого юродивого», принимающего смех толпы как крест свыше: «Добровольные шуты даже не жалки. Но я тотчас заметил, что это странное создание, этот смешной человечек вовсе не был шутом из профессии. В нем оставалось еще кое-что благородного. Его беспокойство, его вечная болезненная боязнь за себя уже свидетельствовали в пользу его. Мне казалось, что все его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от материяльных выгод. Он с удовольствием позволял засмеяться над собой во все горло и неприличнейшим образом, в глаза, но в то же время – и я даю клятву в том – его сердце ныло и обливалось кровью от мысли, что его слушатели так неблагородно-жестокосерды, что способны смеяться не факту, а над ним, над всем существом его, над сердцем, головой, над наружностию, над всею его плотью и кровью»[1, 35].

Полиобраз Ползункова содержит ещё одну важнейшую для характеристики «карнавализации» качество – он игрок. Причём подчёркнуто игрок поневоле и в то же время «по выгоде». Парадоксальное сочетание абсолютно этих несовместимых качеств приводит к тому, что абсолютно размывается возможность дать чёткую характеристику его сущностных черт. Достоевский, на наш взгляд целенаправленно стирает грани между полисоставляющими его натуры, чтобы резче подчеркнуть игровую специфику психотипа «шут/юродивый/маленький человек»: «Я уверен, что он чувствовал в эту минуту всю глупость своего положения; но протест тотчас же умирал в груди его, хотя непременно каждый раз зарождался великодушнейшим образом. Я уверен, что все это происходило не иначе, как от доброго сердца, а вовсе не от материяльной невыгоды быть прогнанным в толчки и не занять у кого-нибудь денег: этот господин вечно занимал деньги, то есть просил в этой форме милостыню, когда, погримасничав и достаточно насмешив на свой счет, чувствовал, что имеет некоторым образом право занять[1, 35].

Комическая концепция данного образа развёрнута Достоевским в системе «адекватной замены» друг на друга практически всех возможных координат «юродивого», что ещё более углубляет ощущение общей театральности происходящего, в котором Ползунков игрок, а все окружающие и читатель в том числе его зрители-жертвы… если бы не один психологический штрих-метафора. Достоевский несколько раз на протяжении рассказа детерминирует, а точнее оправдывает «игру-чудачество» Ползункова тем, что у него «доброе сердце». Но доброта-то очень странная, не соответствующая ни юродству, ни шутовству, а скорее обмельчавшему «маленькому/мелкому» человеку»: «Само собою разумеется, что очерстветь и заподличаться вконец он не мог никогда. Сердце его было слишком подвижно, горячо! Я даже скажу более: по моему мнению, это был честнейший и благороднейший человек в свете, но с маленькою слабостию: сделать подлость по первому приказанию, добродушно и бескорыстно, лишь бы угодить ближнему. Одним словом, это был, что называется, человек-тряпка вполне»[1, 36].

Так Достоевский окончательно «истребляет» в нём качество «юродивого святого», сводит на нет «искупительную» функцию, обозначенную вначале и концентрирует внимание на игроке/шуте. Полиобраз Ползункова развивается по принципу «развенчивания» обозначенных вначале характеристик не случайно. Писателю важно показать процесс обмельчания «юродивого» – «шута» – «маленького человека». Причём Достоевский задолго до Чехова начинает поднимать проблему не социально, а духовно детерминированного обмельчания личности: «Еще черта: чудак был самолюбив и порывами, если только не предстояло опасности, даже великодушен. Нужно было видеть и слышать, как он умел отделать, иногда не щадя себя, следовательно, с риском, почти с геройством, кого-нибудь из своих покровителей, уже донельзя его разбесившего. Но это было минутами… Одним словом, он был мученик в полном смысле слова, но самый бесполезнейший и, следовательно, самый комический мученик»[1, 36].

Так выявляется ещё одна составляющая полиобраза – чудачество как форма «притворства», что тоже свойственно характеристике «карнавального» шутовства. Критики отмечают, что «в «Ползункове» Достоевский старается не упустить ни одной черты «шута». Шут в первую очередь должен быть смешным, и в истории, рассказанной Ползунковым, смешны и сюжет, и герой, и лексика. Он умеет и хочет рассказать смешное «хорошо», изящно, и хотя слушатели просят обойтись «без каламбуров»[3], шут не может не насладиться игрой слов.  Но заявленный трагизм комического не затрагивает окружающих. «Шут» Достоевского потешается над собой, делая тем самым иронию безобидной для других. Неспособность обличать в глаза характеризует не только «шутов» Достоевского, но и понимание писателем непрямой сущности приемов комического.

Таким образом, полифункциональная природа комического в полной мере раскрывается в психологической характеристике полиобраза Ползункова и позволяет маркировать  предложенную схему анализа образной системы на примере рассказа Ф.М.Достоевского «Ползунков» как «программное» изложение будущих комических и трагикомических характеров» в творчестве писателя.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

  1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. М.,1984, Т.2. – 318 с.
  2. Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродивые восточной и русской церкви. – М., 1992. – 284 с.
  3. Сологчин С. Г. Комическое начало в художественном стиле Достоевского Ранние произведения. – Автореф. Диссер. на соиск. … канд. филолог.наук. – М., 2007 // http://cheloveknauka.com
  4. Третьякова Е.Ю. Ирония в структуре художественного текста. – Т., 1996. –462 с.
  5. Юродство // Terra Humanna / terrahumana.ru/arhiv/13_01/13_01_50.pdf

Leave a Reply